Нынешняя метаморфоза Ивана Дорна интересна вовсе не одой к проституткам и леопардовой юбкой, не звуком в духе IDM и ассоциациями с Prodigy, а прежде всего как пример эффективной и актуальной формы культурной экспансии. Пусть и парадоксальной на первый взгляд.
А парадокс здесь в том, что такое проявление артиста напрочь исключает видимую составляющую собственно украинской культуры. Новое превращение Дорна не подразумевает ни единого образа или символа, отсылающего к украинской действительности. Языку локальному он предпочел язык общемировой, человеческий. На этот раз привычную сладкую гордость за «своего» здесь испытать предстоит не многим.
За такого Дорна украинцу труднее зацепиться. Такой Дорн идет вразрез с традиционным пониманием культурного продвижения, где законодательная защита домашнего уюта, государственное финансирование маминого рушника и завзятая поддержка Скрипки в шароварах выглядит куда убедительней, чем целлюлитные ляжки проституток и американский флаг. Поэтому все, что остается украинскому обывателю, это уличение автора в плагиате и подражании.
А ведь по сути, Иван Дорн движется в направлении противоположном тому, по которому развивается украинский сюжет — замыкающийся, исключающий, ограничивающий. Дорн будто ломает клетку изолятора и вырывается за рамки напирающей эксклюзивности. Он демонстрирует политику включения, ни капли не стесняясь, впускает в себя целый мир и предъявляет готовность этому же миру отдаться.
Это ли не пример эффективной формы культурной экспансии?