Игорь Григорьев — основатель культового журнала ОМ — глянцевого первооткрывателя, задающего тон и диктующего моду в 90-х, подарившего нам Мумий Тролль и Земфиру. Сейчас Игорь Григорьев поет голосом Аллы Пугачевой и занимается собственной музыкальной карьерой. В 2012-м, приехав с концертом в Киев, Григорьев дал, пожалуй, лучшее в своей жизни украинское интервью. Говорил с ним тогда критик Андрей Боборыкин. Амеба вспоминает фрагменты разговора, опубликованного впервые в издании Kiev Report.
«Публика последние годы очень сильно оболванена и разучилась воспринимать музыку, чего не было, как ни странно для вас это прозвучит, с советской публикой. Я недавно включил канал «Ностальгия» и попал на концерт Давида Тухманова. Какой-то 71-ый год. Концерт, в котором принимала участие та же обойма — Лариса Долина, Валерий Леонтьев — но, ведь они исполняли другую настоящую музыку. И альбом «По волнам моей памяти» при этом был массовая культура, что говорит о том, что советская публика могла воспринимать хорошую музыку. Ну а потом начался глобальный — не только в России — процесс коммерциализации массовой музыки. Мой лондонский продюсер уверен, что, появись сейчас группа Rolling Stones, у них бы не было никаких шансов стать успешной группой. Потому что каналы типа BBC1 или BBC2 не взяли бы их в эфир»
«Lady Gaga — это очень коммерциализированное искусство. Мейнстрим стал очень упрощенным. В какой-то момент к власти в индустрии пришли люди, которые думали о деньгах больше, чем об искусстве. Понятное дело, что на хот-доге можно заработать больше денег, чем на фуа-гре. Полностью сменилась парадигма. Люди перестали думать, стали недурно жить, стали легкими кредиты. Стало возможным стильно обставить квартиру, заскочив в IKEA. Мелкобуржуазный уклад победил»
«Я очень надеюсь на все эти протестные движения, которые происходят по всему миру. Мне все это напоминает — и собственно об этом мой последний клип «Бестолковая Любовь» — движуху в 68-ом году. Тогда мыслящая молодежь, которую мы сейчас называем креативным классом, хотела отвоевать себе поляну, на которой смогла бы жить так, как считала нужным. Это была глобальная революция — после нее сами принципы жизни стали другими! Потому я очень надеюсь, что в связи с этими протестами что-то произойдет, ведь последние 12 лет жили мы довольно скучно»
«Какая может быть роль у цветка, который цветет на клумбе? Он — часть клумбы. Я всегда был частью процесса. Меня не было 12 лет только потому, что я не находил места для своего голоса. Я покинул эту большую карусель в 98-ом году, но возвращался несколько раз с разными попытками что-то предпринять и понимал, что я не к месту, не ко двору, и что мой голос не будет услышан. И все мои проекты тогда были мертворожденные — они начинались и тут же заканчивались»
«Меня не устраивала победившая glossy-культура в двух ее главных ипостасях: гламур и хипстеризм. Между первым и вторым не вижу никакой разницы. В этих сообществах нет идеологии — это культура, которая базируется на шмотье, на барахолке»
«У нас была все-таки другая эпоха. Закончилась она кириенковским дефолтом. А то, что происходило до августа 98-го года я бы назвал словами Лимонова — «у нас была великая эпоха». Мы будоражили сознание. Мы показывали новые дороги молодому поколению. И оно жадно все воспринимала. Мы помогали формироваться героям, которые и до сих пор герои. Многие вышли из той шинели, начиная от Ильи Лагутенко и заканчивая группой Ленинград. Я горжусь своей причастностью к тем временам»
«Никто новый не пришел, потому что это бестолковое время. А бестолковое время породило бестолковое поколение. Они все оценщики. Перегонщики чужого вещества, не производители. Они все могут сказать, что это круто, а это нет, но сами ничего произвести не могут»
«При этом какое-то пассионарное меньшинство все равно существует, и оно недовольно. Я иногда спрашиваю у тех, кто принимает участие в московских митингах, что плохого им лично сделал Путин. Мои друзья, сотрудники Дождя, сидят на Красном Октябре, один ест карбонару, второй пьет экзотический коктейль. Карбонара — они говорят — как в Милане, коктейль как в Амстердаме. Они платят, а потом идут на Дождь и говорят, что хотят. Я их спрашиваю, против чего вы протестуете? Вас не закрывают — вы живете жизнью, какой хотите. Чего вам не хватает? Они поглощают макароны и молчат. Но я знаю ответ. Это — эстетический протест. Они хотят иметь свою территорию, на которую не заглядывала бы нынешняя власть. Потому что у нее свиное рыло вместо лица. Лично мне нынешняя российская власть неприятна физиогномически. Все мы сходимся на том, что нам не нравится лицо Путина, просто не нравится. Оно — противное, и я ему не доверяю. Вот и все! Эта власть не cool. И мы выступаем против этого. Наше поколение все еще крутит динамо-машину. Возраст — самый что ни на есть зрелый. Поэтому мы хотим, чтоб люди во власти были на нас похожи»
«Эстетическая революция должна быть достаточно радикальной. В России два зла — алкоголь и телевидение. С алкоголем непонятно что делать, а в телевидении нужно поменять всех руководителей. И предложить народу не то, чего — как они думают — народ не хочет, а то, чего народ просто не знает»
«Российское телевидение потеряло огромное поколение. Сейчас бабки помрут, на кого оно будет направлять свою пропаганду. Новое поколение выбросило телевизор в окно. Поэтому для того, чтобы была трибуна для свободно мыслящих людей, художников, музыкантов, поэтов, конечно, нужно свои радио и телевидение»
«Я не понимаю, что это такое декаданс. Они все время говорят про меня это слово. А еще говорят слово «вертинский» — я его тоже не понимаю. Хотя вполне возможно, что Вертинский в условиях нынешних музыкальных возможностей так бы и звучал. Я мог бы принять это определение в глобальном контексте — возможно я разрушаю какие-то музыкальные паттерны и создаю новые. Декаданс не может разрушать, не создавая что-то новое. Также он не может созидать без разрушения старого. Возможно также, некоторые мои песни имеют декадентский дух. «Сны моей весны», например. Она про смерть, про то, как человек не хочет жить»
«Свою аудиторию вижу, мониторя фейсбук. Экзальтированные девушки от 27 до 35-40 лет. Самостоятельно зарабатывающие деньги, думающие, без счастья в личной жизни. Я могу по лицу все сказать. Я ведь много лет живу. Еще у меня есть их мамы и бабушки с кисками на фотографиях. Еще есть дети. Которых, как известно, сложно обмануть»