Выставка «Скульптуры из стекла и костей 1977−2017 гг.» Яна Фабра – одна из интереснейших на 57-й Венецианской биеннале. Как и Дэмиан Херст, играя с декоративностью, шокируя образами, понятными любому зрителю, и изощряясь в продакшне, фламандский художник идет все же своим провокационным путем. Делает драгоценным традиционно страшное. Его произведения выполнены из муранского стекла, скелетов птиц и животных, человеческих и животных костей.
В 2014 году PinchukArtCentre представил в Киеве проекты Фабра «Дань Бельгийскому Конго» и «Дань Иеронимусу Босху в Конго», в которых художник работал с экзоскелетами жуков-златок и чучелами птиц. Арт-критик Константин Дорошенко поговорил с Яном Фабром о телесности, колониализме и жестокости для Радио Вести. АМЕБА публикует этот разговор в сокращении.
Ян Фабр. Из проекта «Скульптуры из стекла и костей». Венеция, аббатство Сан-Грегорио, 2017
Константин Дорошенко: Обращаясь к колониальной истории Конго вы не стесняясь в образах. В Брюсселе в музее Бельвю я видел выставку «Наше Конго, ваше Конго». В отличие от того, что делаете вы, ее экспозиция очень щадила бельгийцев. В довольно подробной документации, демонстрировавшей лицемерие и цинизм бельгийской администрации, изображений изувеченных подростков и других проявлений насилия, сравнимого с нацистским, там не было. Они отображены в ваших работах. Почему вы обратились к этой теме и насколько вас готовы воспринимать с ней в Бельгии?
Ян Фабр: Почти двенадцать лет тому назад я занимался оформлением Королевского дворца в Брюсселе. Его потолок я оформил, используя полтора миллиона крылышек и панцирей конголезского жука златки, который еще называется самоцветным скарабеем. Таким образом я поделился своими реминисценциями по поводу колониального прошлого Бельгии, при том, что работа была заказана королевой бельгийцев. Я вижу в этом приглашение к признанию темы, признанию прошлого. В нем происходила жестокость, которая поражает воображение, которая живет в воображении. Жестокость, которая потрясает реальность. Памяти об этой жестокости остается в бельгийском искусстве, как и в бельгийской политике.
Щибумба Канда Матулу. Африканская голгофа. 1973. Выставка «Наше Конго, ваше Конго». Брюссель, музей Бельвю, 2014
К. Д.: Само бельгийское общество готово признать эту жестокость, посмотреть в глаза тому ужасу, в который оно ввергло Конго, когда, например, детям отрубали руки и ноги за плохое прилежание в католической школе?
Я. Ф.: Это часть нашей истории, часть нашей памяти, и художникам вроде меня следует осмелиться и открыть этот ящик Пандоры. У меня были друзья и родственники, проживавшие в Конго до 1960 года. Многие сюжеты для работ, собственно картинки из жизни, которые я использовал для своей киевской выставки, взяты из фотографий, сувениров, старых книг, открыток, журналов, принадлежавших им.
Я хотел соединить две истории, две страны и два исторических пласта – Конго и Иеронимуса Босха. То есть, средневековая история Фландрии со своей жестокостью, со своими зверствами, с ужасами, приходившими Босху в адских картинах, спроецированы на XIX век, воплощены в событиях на земле Африки. То, как жестокость проявлялась в воображении и практиках волновало меня и это я пытался отразить.
Обложка колониального ревю «L’illustration congolaise». 1934. Выставка «Наше Конго, ваше Конго». Брюссель, музей Бельвю, 2014
К. Д.: Жестокость – одна их главных тем вашего творчества. Видите ли вы разницу между насилием и жестокостью?
Я. Ф.: Да, безусловно, поскольку для меня жестокость в первую очередь связана с воображением. Мне интересно, как она зарождается и развивается в разуме и в желании, а не просто вульгарные насильственные проявления.
К. Д: Выбирая для работы панцири насекомых, материал инсектоидный, учитываете ли вы, что насекомые вызывают у многих людей страх, отвращение? Это своего рода жестокость с вашей стороны?
Я. Ф.: Когда я рассматривал крылышки панциря златок для создания работ к выставке в Киеве, как и прежде для оформления потолка зала в Королевском дворце, я собственно, думал о цвете, который дает этот материал. Они переливаются, меняют цвет в зависимости от освещения и даже от угла зрения – от голубовато-зеленого до оранжево-золотистого. Эти переливы искушают меня, соблазняют. И я соблазняю своего зрителя, таким образом пытаясь пробудить эстетическое осознание. В фламандской культуре жук скарабей – это некий посланник, проводник из мира живых в мир мертвых. И поэтому он несет для меня некий положительный заряд. Не стоит также забывать, что насекомые, в частности скарабей – это носитель памяти, можно сказать, старейший компьютер в мире. Мы можем рассматривать насекомых как некоторые радары для человечества.
Ян Фабр. Король Леопольд II. 2011. Из проекта «Дань Иеронимусу Босху в Конго». Киев, PinchukArtCentre, 2014. Фотограф: Pat verbruggen. Коллекция: Privécollectie Yong Dae, Korea. Copyright : Angelos bvba
К. Д.: Вы настойчиво обращаетесь к фламандскому искусству, традиции. Можно ли говорить о таком понятии, как бельгийское современное искусство? Насколько культурное единство значимо для вашей страны?
Я. Ф.: Я во-первых – антверпенец, во-вторых я – бельгиец, в-третьих – фламандец. Как для художника, для меня значимы эти уровни. Я чувствую себя этаким бельгийским фламандским Гулливером, который постоянно находится в стране великанов, поскольку я живу на земле, где творили и продолжают жить в своих произведениях Рубенс, ван Дейк, ван Эйк. Современная Бельгия, с другой стороны, похожая на то, что мы видим в проекте «Монти Пайтон». Высокий художественный язык и образы прошлого, к которым я обращаюсь, в той же степени важные составляющее бельгийской культуры, как и ирония, ее определяющий связующий элемент.
К. Д.: Вы не раз бывали в Украине, входили в состав жюри премий, организуемых PinchukArtCentre для молодых художников, было ли у вас время осознать украинское искусство? Ведь в чем-то Бельгию с Украиной вполне можно сравнить – Бельгия сравнительно молодое государство, объединившее территории с разной культурной традицией, даже языком.
Я. Ф.: Я не знаток украинской культуры, это следует признать тут же. Что до Бельгии – это маленькая страна, еще и состоящая из маленьких же частей: есть Фландрия, есть франкоговорящая часть, есть небольшая немецкоязычная община. Но нужно помнить о Бельгии то, что здесь изобретена живопись в современном академическом смысле этого понятия. Потому что в Брюсселе впервые возникли живописные полотна в том виде, котором их воспринимает мировая музейная культура. В Антверпене впервые появились работы с реальными пропорциями человеческого тела.
К. Д.: Тематика колониального и постколониального актуальна для Украины. Вы сделали свой проект о Конго спустя десятилетия после того, как там происходили трагические события. Возможно ли быстро отреагировать на трагедию? Какой степени отстранения требует искусство?
Я. Ф.: Иногда искусству следует превосходить реальность. Иногда подчинение своей работы политическим обстоятельствам вредит искусству. Истинный цвет искусства — это всегда цвет свободы.
К. Д.: В вашем творчестве немало экстремального, нарушений табу относительно сексуальности, приличий, приемлемого…
Я. Ф.: Анархия любви и анархия прекрасного близки.
К. Д.: На территории прекрасного и любви, в том числе в постановках с актерами вашего театра, вы сделали много экспериментов. Привлекают ли вас территории, на которых происходит реальная экстремальная история? Например, военные действия?
Я. Ф.: Признаюсь, что в своей повседневной жизни я испытываю достаточно физических и душевных мук, связанных с агрессией посторонних людей. Меня в Бельгии, в моей родной стране могут остановить какие-то незнакомцы и наброситься только за то, что им не нравятся мои произведения. Шесть месяцев входную дверь в мой дом измазывали дерьмом, пытаясь меня таким образом унизить и оскорбить, подбрасывали в мой почтовый ящик письма с угрозами: мол, следят за мной, найдут, изобьют, убьют. Так что мне хватает в жизни подобного опыта и грубых переживаний. А когда вы работаете с актерами, с танцовщиками и темой этой работы делаете насилие, жестокость, то добиться желаемого можно только при полном взаимным доверии и уважении. Иначе не получится.
Ян Фабр. Из проекта «Дань Бельгийскому Конго». Киев, PinchukArtCentre, 2014
К. Д.: В своем искусстве вы часто использовали неожиданные материалы: кровь, сперму, сожженные доллары, человеческие кости. Актеры и танцовщики для вас такой же материал, как все эти вещи или, все-таки, человек живой – это что-то другое в искусстве?
Я. Ф.: То, что я использовал в своих работах 1978 года человеческую кровь, например, опирается на старинную фламандскую традицию. В свое время фламандские художники втирали в материал красок частицы костей, кровь для того, чтобы добиться соответствующего цвета: белого и бурого. Я тридцать лет в современном искусстве, я пишу, занимаюсь скульптурой, объектами, я работаю с телом танцовщиков и актеров. Все это время я исследовал тело, как предмет искусства. Потому что тело наполняет искусство своим содержанием: и физическим, и душевным. Телесные жидкости становится материалом для создания искусства. В прямом и переносном смысле – это слезы, это семя, это кровь. Человек выделяет из себя эти вещества и они становятся частью искусства фигурально и материально.
Ян Фабр. Каноэ из человеческих и животных костей. Из проекта «Скульптуры из стекла и костей». Венеция, аббатство Сан-Грегорио, 2017