Она скончалась очень давно. Причиной смерти стала отчасти скука, отчасти – другие точки соприкосновения между мужчиной и женщиной. Возраст, когда стихотворения, восхваляющие объект любви или отражающие любовные страдания поэтов, могут вызывать благоговение, уменьшился до школьного — когда романтическое ощущение мира особенно сильно, как и влюбленность. И дело не в том, что сейчас поэзия в принципе переживает упадок и потерю интереса, а в том, что написание любовной лирики скорее выдаст в ухажере застрявшего в 19 веке ретрограда с неадекватным восприятием реальности, а не творческую и романтическую натуру — не потому, что это не актуально, а из-за выдохшегося словаря любовных эпитетов, образов и тем.
Дерзкая, пацанская лирика, основанная на эмоциональном безумии а-ля гетеро-beat generation, противопоставлении «я-ты» и использовании резких словоформ из серии (утрированно) «я сука, а ты охуенна», «мы оба проебали, давай начнем сначала» или же «хочу убить себя да яйца мелковаты/а ты в метро читаешь своего Сократа, счастлива и пьешь латте» вызывает только улыбку и является подтверждением того, что гетеросексуальная лирическая поэзия сдохла в агонии.
Литературно же смерть лирики наступила от аутофагии, поедания самой себя. Она просто подавилась однообразными темами и образами за сотни лет своего существования. Весь пласт любовных посвящений со временем превратился в некую общую массу страдательно-восхваляющих стихов, адресованных универсальной Женщине или Мужчине без какой-либо индивидуальности. Отношения мужчины и женщины – это уже не преклонение, а партнерство, основанное на совершенно других принципах, отличных от преклонения.
Но существует другая любовная поэзия, которая, в условиях сегодняшнего гендерного разнообразия, будет только набирать обороты. Это поэзия вины и отчужденности Константиноса Кавафиса и поэзия дерзкого вызова натуралам Аллена Гинзберга.
Гомосексуальная лирика Кавафиса – это не стишата страдающего по нежным рукам и очам возлюбленной. Его переживания рождались в мире запретов на однополую любовь, поэтому каждый лирический стих Кавафиса пронизан одиночеством, страхом быть раскрытым и постоянными болезненными расставаниями. Любовные стихи Кавафиса – это тихое, осторожное признание шепотом и кроткая, но мудрая покорность гетеросексуальному обществу, присвоившему себе право на нормальность.
«И, полны счастьем, силой, чувством, красотой,
они пошли – но не домой, к их родственникам честным
(которым было наплевать на них),
а в дом, известный им, весьма особый –
придя в тот дом разврата, заплатив
за комнату и дорогие вина, они вновь запили.
Когда же дорогие вина кончились,
уже часу в четвёртом,
они любви блаженно предались»«Двое юношей, 23-24 года»
Голос Кавафиса не выходит наружу, за пределы рта. Его созерцание отлично показывает место гея в определенном историческом промежутке и отношении общества к нему. Это читается между строк – скрытие своей сущности от окружающих, ощущение своей вины и потайные, молчаливые воспоминания о любовниках.
«Твоё желанье утолил бы я,
моё желанье – по глазам твоим я видел,
усталым, скрытным – ты бы утолил.
Мы поняли всю жажду наших тел,
всё знанье нашей крови, нашей кожи.
Но спрятались мы оба, смущены.»«На лестнице»
Спустя почти 20 лет после смерти Кавафиса появляется его антипод — Аллен Гинзберг. В отличие от Кавафиса, ему повезло родиться не в консервативной Греции, а в чуть более распущенных северных штатах. Рано осознав свою гомосексуальность, Гинзберг решил взять быка за рога и начал, не скрываясь, выплескивать самого себя на страницы истории поэзии.
«Ну давай, мальчик, запусти пальцы в мои волосы
Дерни мою бороду, поцелуй мои веки, засунь язык мне в ухо, слегка прикоснись губами ко лбу».
«СЛАДКИЙ МАЛЬЧИК, ДАЙ МНЕ СВОЮ ЖОПУ»
Гинзберг создает образы, от которых сознание не может уклониться и вычитать нечто иное. Другого смысла, кроме восхваления однополой ебли, в гомосексуальных стихах Гинзберга нет – он входит в тебя без стука и твоего согласия. Но Гинзберг до смешного осторожен – свои вызывающие стихи он публиковал уже после стоунволлских бунтов, когда вопрос о правовом преследовании сексуальных меньшинств и напрочь сгоревший гей-бар «Стоунволл-инн» стал ребром в горле у властей США.
«Сюда, милые кореши такие могущественные с девчонками
Такие гибкие и обнаженные целующие их золотые локоны
Сюда, великолепные парни с чреслами из яркого золота
Ложитесь со мной в кровать покуда не постарели,
Спускайте свои джинсы, мы круто повеселимся».
«СЮДА, ВЫ ВСЕ, СМЕЛЫЕ ПАРНИ!»
Если Кавафис – это любовь, то Гинзберг – похоть. Кавафис – раскаяние, Гинзберг – прокламация. Кавафис – созерцание и тоска, Гинзберг – действие и гедонизм. Оба смогли создать новую эмоцию, какой бы отталкивающей она не казалась, а не собрать на конвейере из штампов и клише очередную гетеросексуальную лирическую бормотуху.
Сегодня гомосексуальная поэзия – это новая кровь в поэтическом организме мира. Радикальное неприятие гомосексуальности большинством натуралов нейтрализуется слишком медленно, и вряд ли когда-нибудь сведется хотя бы к 50/50. Здесь есть где развернуться не только с позиций отклика общественности, но и с позиций новых смыслов. Гомосексуальная поэзия может кинуть в лицо обществу огромное множество новых переживаний и обвинений, на которые общество будет бурно реагировать, что хорошо не только для маркетинга и привлечения внимания к проблемам ЛГБТ, но и для умирающей поэзии в принципе — а значит и для культуры и образования. Сколько поэтов мгновенно воскреснет в противовес подступающей «голубой заразе»? Сколько томов Петрарок, Пушкиных, Тютчевых и Гейне будет переиздано, сколько стихов будет выучено наизусть для вытеснения нарастающих поэтических гомосексуалий? И сколько талантливых геев и транссексуалов смогут проявить вслух свой поэтический голос, расширить темы, запечатлеть образы и вдохнуть новую жизнь в изживший себя гетеросексуальный словарь?
Так что скорей сюда, молодые дурачки с упругими задницами и крепкими хуями.
Давайте кончим вместе, и содрогнемся, и будем молить.