О том, что тоталитаризм — это плохо, я узнал из журнала «Огонек». Еще в нашем доме выписывали «Новый мир», «Нева», «Октябрь», «Иностранную литературу», «Вокруг света», «Юность», потом «Наш современник» — это журналы. Из газет — «Известия», «Вечерний Ленинград», «Смену», «Литературную газету» и «Советский спорт». Я получал «Мурзилку» и «Веселые картинки». Грубо говоря, z не страдал ни от недостатка, ни от переизбытка информации.
Само собой, мы приветствовали демократические перемены в Румынии, но опасались за социалистическое будущее этой страны. И мне было жалко Николаэ и Елену Чаушеску, когда по телеку показали их казнь. «Папа, а почему нужно было их убивать, ведь они люди?» — спросил я. Не помню, что ответил мне отец, но это было что-то простое, не нравоучительное. Времена менялись, и мои родители уже вовсю либеральничали, никаких строгостей ко мне не применяли. По телевизору я смотрел не только новости об израильской военщине, но и «Международную панораму», «Взгляд» и «До 16 и старше». Конечно, «Прожектор перестройки» освещал перестройку, а я симпатизировал Михаилу Сергеевичу и Раисе Максимовне.
Я из интернациональной семьи, я любил разглядывать карту СССР. Вот моя РСФСР — тут я живу, а вот УССР — Украина, откуда в Ленинград приехал мой папа, там живут дедушка с бабушкой. Вот красивый Донбасс, весь в жилах дорог, а вот — малютка Волочиск, откуда бабушка поехала в Коммунарск учить детей. Это ЛатССР, откуда другая бабушка — там живут ее мама и папа, старые и худые, в большой квартире рядом с Даугавой. Иркутск, Краснодар, Вентспилс, Каменец-Подольский и десятки других названий, связанных с моей семьей я отметил на карте красной ручкой, и прокладывал идеальный железнодорожный маршрут между ними. Конечно, я по-детски гордился своей страной и ее необычным устройством.
Я не виноват, что родился в СССР. Думаю, самыми пылкими патриотами бывают люди инфантильные, невзрослые люди. Ежедневное зрелое существование несовместимо с безответственностью ребенка. Вместо того, чтобы кричать на митинге, взрослый человек топал с работы в магазин за несъедобной едой, а потом домой к семье. Тогда еще своими детским умом я не понимал, по какой причине мир начал расползаться словно плохо переплетенная книга. Я думал, что взрослею, но оказалось, что нарастающий сумбур повседневной жизни проник и в нашу семью. И я, маленький советский человек, искренне любил свою огромную страну, как маленькие гномы обожают обреченную Белоснежку. При том, что культ Ленина меня миновал, хотя первой моей книгой и был «Наш Ильич» Бонч-Бруевича. Я не избежал очарования Октябрем 1917-го. И самой сильной тоской моей было сожаление о тех моих предках, которые не дотянули до такого важного события. Это заставило меня думать о времени и пространстве, но еще больше — полюбить вечные, как мне казалось, камни тогда еще Ленинграда. Это религиозность, безусловно, как и желание прикоснуться к паровозу на Финляндском вокзале, на котором Ленин прикатил в Петроград.
Теперь все эти воспоминания нужно декоммунизировать, я полагаю?
Читатель с развитым критическим мышлением не найдет ничего полезного в этих воспоминаниях, но я позволю себе большее — буду утверждать, что последнее поколение советских детей должно было стать именно тем самым, первым счастливым поколением советских людей. Отцы и деды пытались баловать нас изо всех сил, а матерям не нужно было умирать от голода ради своих детей. Об Афганистане мы, наивные, не задумывались и последней войной, о которой знали, была Великая Отечественная — еще одна ступенька позади на нашей исторической лестнице.
Грубо говоря, мы стояли на плечах наших иногда унылых, иногда пьяных, усатых или безусых отцов. Стояли нетерпеливо, дрожали ногами, одетыми в колготки и обутыми в сандалики — так вибрирует грудина от оглушительной, праздничной музыки оркестра. Мы — первое советское поколение людей, чьи планы на жизнь должны были сбыться вопреки проискам американского правительства, культу личности или новой мировой войне. Во всяком случае, так говорила Саманта Смит, которая вскоре погибла. Я помню ее уже святой отроковицей, и она на самом деле была святой, как и лагерь Артек был советским Афоном. Повторюсь, я не знал, что в это же время, пока мы с дедом нюхаем книги в букинисте на Литейном, в лагере погибает Василь Стус. Остаются считанные годы до момента, когда академик Сахаров не встанет во время гимна.
Гибель нашей Родины я наблюдал глазами родителей, которые решали: уезжать — не уезжать. Я никуда не хотел ехать: я был дома. Дома я и сейчас, внутри грудной клетки чудесного Кита, сожравшего миллионы невинных наивных рыбешек, чтобы выкормить множество таких, как я, чтобы обеспечить мне, маленькому советскому человечку, кипяченое молоко, учебники и первую спортивную обувь. В легкоатлетическом манеже от кумачевых лозунгов было тепло даже зимой, а слово «Динамо» не наводило на мысли о Берии. Я прыгаю в песок, мой полет все дальше, я бегу все быстрее, я становлюсь сильнее. Последние советские дети так и научились цивилизовано обороняться от нападок всезнаек и злодеев. Может быть оттого мы настолько беззубы, что даже не планировали вонзать когти в чужую плоть и, тем более, пить кровь вражеских младенцев.
Кем бы я стал, сохранись СССР? Может и никем. Хотя быть никем мы не имели никакого права. Разрушители в джинсах были чуть старше. Теперь они, между прочим, целуют то портрет Сталина, то пояс Богородицы. Мы бы снисходительно кивали в сторону старших болванов, поправляя на лацкане пиджака очаровательно кровавый «логотип» нашей идеи — красную звезду. Благополучие вне потребительства и политкорректность без диктатуры – вот, что мы попытались бы построить. Советское, как мы себе его сейчас представляем, было бы архаикой для нас. Но отчего-то советские мозаики и памятники рушат еще более архаичные люди. Мы же, несостоявшиеся дети-индиго, осматриваемся на планете Шелезяка: будущего нет, идей нет, она населена роботами. Не переживайте, советские люди, осталось совсем немного и вскорости мы встретимся с Егором Летовым и Самантой Смит.