В начале мая на фестивале современного искусства Kyiv Art Week философ Жюли Реше выступила с лекцией о том, что общего между искусством и психическим расстройством. АМЕБА публикует фрагмент из данного выступления — о формировании личности в результате деструктивных процессов.
Катрин Малабу утверждает, что и нейронаука, и психоанализ упускают из виду деструктивную пластичность. У Фрейда нет среднего термина между пластичностью приобретения формы и эластичностью стирания формы, он не учитывает возможности формирования новой идентичности посредством работы деструктивных сил. Что касается нейронауки, хотя в ней присутствует понятие ‘деструктивная пластичность’, формирование личности в результате деструктивных процессов она рассматривает исключительно в качестве нежелательной случайности.
Когда речь заходит о деструктивной пластичности, эти дисциплины торопливо переходят к обсуждению лечения или спешно возвращаются к обсуждению ‘хорошей” компенсаторной пластичности. Это является проявлением более общей тенденции нейронауки и психоанализа — тенденции нормализации.
Говоря о терапии, они одновременно определяют, какие именно процессы являются здоровыми, то есть такими, которые терапия должна восстановить. Однако, начиная по крайней мере с Фуко, нам известно, что различие между здоровьем и болезнью, нормальными и ненормальными процессами не безусловно, а исторически изменчиво и зависит от социально-культурного контекста.
Малабу утверждает, что деструктивная пластичность должна быть категоризирована как самодостаточный феномен, а не рассматриваться как вторичное по отношению к позитивной пластичности явление. Концептуализируя деструктивную пластичность, в качестве примеров ее жертв Малабу перечисляет, среди прочих, пациентов с поражениями головного мозга, включая дегенеративные заболевания мозга, такие как болезнь Паркинсона и болезнь Альцгеймера, а также пациентов с посттравматическим стрессовым расстройством. Для Малабу, хотя деструктивная пластичность имеет формообразовательную силу, ее работа — зло, она создает монстров.
Хотя Малабу настаивает на необходимости признать самостоятельность категории деструктивной пластичности, для нее она — лишь категория, дополняющая общую типологию пластичности, которая до этого была монополизирована подтипами позитивной пластичности. Малабу задает горизонтальное отношение между позитивной и деструктивной пластичностями, при этом сохраняя четкое разграничение между ними. Размышляя таким образом, Малабу повторяет ошибку, на которой основывается тенденция нормализации, свойственная терапевтическим дисциплинам: горизонтальная типологизация Малабу тоже предполагает соответствующую классификацию результатов работы этих видов пластичности (результат работы позитивного типа пластичности — развитие, счастливая и здоровая личность, в то время как результат работы деструктивной пластичности — патология, зло, монстры).
Я согласна с мыслями Малабу о том, что деструктивная пластичность недооценена, но мне кажется, что сама Малабу тоже ее недооценивает. Чтобы избежать указанной ошибки я предлагаю расширить понятие деструктивной пластичности настолько, чтобы рассматривать ее не только как категорию, отдельную и равноценную по отношению к позитивной пластичности, но и как общий принцип работы любой пластичности.
Коперниканский мини-поворот
Я предлагаю начать с коперниканского мини-поворота. Как известно, некоторые из книг Малабу ‘вдохновлены’ опытом болезни ее бабушки. В преамбуле к ‘Новым раненым’ Малабу говорит: ‘Во-первых, эта книга является запоздалой реакцией на суровое испытание деперсонализацией, которому подверглась моя бабушка, когда ею оперировала болезнь Альцгеймера’. Хотя в этой книге Малабу размышляет о тех, кто страдает от деструктивной пластичности, то есть о тех, кто, как ее бабушка, травмирован без возможности исцеления, не являются ли мысли самой Малабу тоже результатом ее собственной неисцелимой травмы, появившейся в результате пережитого ею опыта?
Малабу продолжает рассказывать о своей бабушке: ‘Это была незнакомка, которая не узнавала меня, которая не узнавала себя, потому что она, несомненно, никогда не встречалась с собой раньше. За знакомым ореолом волос, тоном голоса, синевой глаз — абсолютно неоспоримое присутствие кого-то другого. Однако этот другой странным образом отсутствовал. Моя бабушка больше ни о чем не заботилась, она была равнодушной, обособленной, тихой. Последние дни она проводила сгибая и разгибая угол своего одеяла’. Разве не очевидно, что мысли, изложенные в этой книге, являются результатом собственной боли автора, которая навсегда и неизлечимо его изменила?
Коперниканский мини-поворот здесь заключается в том, что не только идентичность бабушки Малабу — это результат работы деструктивной пластичности, но также и идентичность самой Малабу и ее философские размышления о болезни бабушки.
Моя более общая идея здесь состоит в том, что не следует поспешно противопоставлять жертв деструктивной пластичности, чья личность была сформирована в результате работы деструктивных сил, тем, кого мы считаем нормальными и здоровыми.
Ребенок
В качестве защитной меры от этой поспешности, я предлагаю расширить понятие деструктивной пластичности таким образом, чтобы оно инкорпорировало пластичность ребенка. Это проблемное намерение, поскольку Малабу, следуя общепринятому взгляду, часто указывает, что деструктивная пластичность противоположна пластичности ребенка, рассматривая последнюю как образец позитивной пластичности, восстановить которую и призваны терапевтические практики.
Мои размышления о пластичности ребенка основываются на моем собственном неизлечимом опыте. В то время как Малабу размышляет о своей бабушке, материал для моих размышлений — моя дочь. Несколько лет назад у нее был диагностирован синдром дефицита внимания и гиперактивности. Сейчас с ней все намного лучше и ее поведение больше не считается проявлением психического расстройства, его можно исчерпывающе описать фразой ‘шило в заднице’, но несколько лет назад она была неописуемой катастрофой с ее бесконечными истериками, которые напоминали попытку самоубийства, растянутого во времени. Она уничтожала окружающий ее мир и саму себя. Наиболее невыносимой была моя неспособность помочь самому важному человеку в моей жизни. Я была обречена видеть, что жизнь, к появлению которой я причастна, в эти моменты невыносима для нее.
Склонность к разрушению и самоуничтожению свойственна не только моей дочери, но также, если присмотреться, заметна и у других детей. Согласно Фуко, философствовать — значит ставить под сомнение очевидное. Что может быть более очевидным, чем тот факт, что маленькие дети часто и безосновательно плачут? Детский плач — один из самых невыносимых для человека звуков и, в целях сохранения целостности психики, человечество выработало приемы психологической защиты от него. Например, мы наивно полагаем, что когда ребенок плачет, интенсивность его страданий ниже, чем интенсивность страданий плачущего взрослого. Такая мысль позволяет нам не принимать плачь ребенка слишком близко к сердцу. Моя ситуация обострялась тем, что человечество забыло просветить меня относительно этого приема, у меня не было опыта с маленькими детьми и я воспринимала плач дочери как плач взрослого человека. Если бы кто-то увидел взрослого человека, который плачет как младенец, он предположил бы, что с ним случилось что-то ужасное, может быть настолько ужасное, что он предпочел бы умереть, чем продолжать жить с таким опытом. Сложно, когда твой собственный ребенок находится в таком состоянии несколько раз в день.
В этом отношении я изначально была вынужденным философом, лишь позже осознанно поставив под сомнение ‘очевидность’ серьезности страданий детей. С такой переосмысленной точки зрения, процесс развития ребенка сложно считать символом позитивной пластичности, скорее он символизирует деструктивные процессы, то есть деструктивную пластичность.
Стресс и травматизация
Процесс обучения и психологического развития обычно не рассматривается как травматизация, хотя я полагаю, что древние греки были правы, считая, что, учиться — значит страдать. Однако сегодня широко признается, что для процесса обучения важно состояние стресса. Стресс является реакцией не на негативные события, а на новые обстоятельства (включая воздействие новой информации), которая инициирует адаптацию (в том числе и усвоение новых знаний).
Различие между стрессом и травматизацией довольно условно. Со времен Фрейда психическая травматизация понимается по аналогии с физической травматизацией, то есть как реакция на воздействие инородного тела, которое не может быть полностью ассимилировано организмом. На уровне психики чужеродное тело — это опыт, который не может быть полностью интегрирован в уже существующий объем опыта. Условность различия между стрессом и травматизацией обусловлена тем, что любой новый опыт (в том числе воздействие новой информации) по определению не может быть полностью идентичен уже имеющемуся опыту, в противном случае не было бы оснований считать его новым.
Как было сказано, посттравматическое стрессовое расстройство Малабу указывает среди примеров работы деструктивной пластичности. Действительно, посттравматическое стрессовое расстройство перечислено в Диагностическом и статистическом руководстве по психическим расстройствам (авторитет в диагностике психических заболеваний), где оно определено как психическое заболевание. Посттравматическое стрессовое расстройство определяется как реакция на стрессовое событие, которая сопровождается навязчивым воспроизведением в сознании психотравмирующего события, состоянием повышенной физиологической активности и избеганием стимулов, ассоциирующихся с событием.
Посттравматическое стрессовое расстройство считается патологической реакцией на стрессовое событие. Более распространенная реакция на стрессовое событие — посттравматический стресс. В отличие от посттравматического стрессового расстройства, посттравматический стресс не считается психическим заболеванием, наоборот, последний определяется как нормальная адаптивная реакция на травматическое событие.
Утверждение, что посттравматическое стрессовое расстройство является психическим заболеванием, а посттравматический стресс является нормальной реакцией на потенциально стрессовое событие, вводит в заблуждение, наводя на мысль, что это диаметрально различные явления. Но это не так, ведь основные симптомы посттравматического стрессового расстройства сходны с симптомами посттравматического стресса, они лишь различаются по длительности и интенсивности. Согласно диагностическим критериям посттравматического стрессового расстройства, оно диагностируется, когда симптомы посттравматического стресса длятся дольше одного месяца.
Это лишь одно из свидетельств, демонстрирующих, что грань между психическим расстройством и нормальностью условна. Человек, переживающий последствия стрессового события не покидает мир психически здоровых людей и не становится частью мира умалишенных ровно в полночь между двадцать девятым и тридцатым днем наличия у него симптомов посттравматического стресса. Существует только один, хотя и пестрящий разнообразием, мир людей, который делит надвое лишь диагноз психиатра.
Ошибка считать, что состояния, характеризуемые как психическая болезнь радикально отличны от тех, которые считаются нормальными. Человечество не состоит из двух групп людей — психически больных и психически здоровых — а скорее представляет из себя совокупность индивидов с различными отклонениями от нормы, которой в сущности не существует. Мы все, начиная с рождения и до минуты гибели, являемся результатом работы деструктивной пластичности, каждый из нас по-своему травмирован и неизлечим, поэтому каждый из нас — прекрасный монстр.